Третьякова Жанна Юрьевна - психолог

сертифицированный гештальт-терапевт телефон: (8482) 49-59-64 г. Тольятти, 12 квартал, ул. Свердлова 8 А
Гештальт в Тольятти. Запись на тренинги и семинары: (8482) 49-59-64
Главная Карта сайта Написать письмо
В избранное Карта сайта
Главная О Центре Написать письмо Как нас найти

Центр «Ресурсы»

Семейные консультации

Семейные консультации

 

Консультации для родителей

консультации психолога для родителей
Человек предназначен для любви.

И, как правило, страдают те, кто пытается со своей любовью сделать что-то противоестественное.

Пытаются, например, превратить её в ненависть, разрушая кого-то или себя.

Вершиной психотерапевтической работы является обращение с любовью.

Даниил Хломов.

Услуги для организаций

Услуги психолога для организаций
Независимость означает, что за тебя не платят , а свобода означает, что за тебя не думают

Даниил Хломов.

"Здесь и теперь" в контакте матери и ребенка (как быть плохой матерью).

Автор: Кедрова Н.

Мне хотелось бы поделиться небольшим опытом психотерапии с несколькими молодыми мамами, недавно родившими первого ребенка и столкнувшимися с проблемами и сложностями своей новой ситуации.

Описываемые события относятся к тому недавнему времени, когда консультация психолога и работа с психотерапевтом многим представлялись чем-то необычным и экзотическим. Более знакомым и традиционно безопасным способом решения своих проблем было обсуждение с подругами, знакомыми, более опытными матерями.

Едва ли можно представить себе что-либо более соответствующее полному хорошему контакту, чем взаимодействия матери и младенца. В процесс общения включены все возможные стороны: ребенок ощущает мать и откликается на нее всем своим телом, голосом. Их отношения непосредственны, они адресованы самым глубинам личности каждого, это самая настоящая встреча двух личностей, двух "Я". Кормление, питание ребенка - идеальная ситуация для глубокого, подлинного контакта, познания друг друга.

Но в реальности...

Женщине, решившей в наши дни родить ребенка, вполне реально грозит быть погребенной под горой самых разных проблем: найти, купить необходимые вещички, кормить, лечить, учить, воспитывать - короче, стать всем для своего ребенка. В очень немногих случаях женщине удается разделить свою ответственность за ребенка с кем-нибудь еще (своей матерью, мужем, врачом, учителем и т.д.).

Обычно со стороны других людей добавляются новые требования. Доктор, навещая больного ребенка, задает вопрос: "Что же вы его так плохо лечите?" Учитель, недовольный успехами ребенка, может спросить: "Что же вы его так плохо учите?"

В подобной ситуации мать принимает на себя всю ответственность за будущее ребенка, его здоровье, его успехи, его характер. Она старается выполнить все обязанности, обеспечить лучшие возможности для будущего ребенка и - лишает себя возможности находиться "здесь и теперь" с ребенком.

Она находится в "его будущем", с его завтрашними проблемами, и, например, даже когда она кормит своего ребенка, она оказывается не столько в контакте с ним, сколько погружена в создание хорошего здоровья для него в будущем. Сосредоточившись на будущих проблемах и сложностях ребенка, старательно вглядываясь в еще не возникшие в этот конкретный момент задачи, мать не видит своего ребенка таким, какой он есть в этот момент, а, значит, не может обратиться к нему как к субъекту и только манипулирует им.

Я думаю, что здесь расположена важная точка многих нарушений развития контакта ребенка с окружающим миром. Ребенок приобретает опыт того, как быть объектом для других, и не получает опыта того, как быть субъектом.

В подобной ситуации едва ли можно переоценить ту поддержку, которую может оказать матери психолог или психотерапевт. В некоторой степени парадоксальность жизни заключалась в том, что большая часть молодых мам обращалась ко мне за психологической помощью не потому, что я обладаю некоторой профессиональной компетенцией, соответствующей университетской подготовкой и т.д., а потому что в их глазах я была "опытной матерью" пятерых детей. А мое существование также подтверждало, что многие проблемы могут быть реально разрешены. Это определяло во многом характер нашей "работы": она не имела форму традиционных психотерапевтических сессий, а начиналась как "обмен материнским опытом" и лишь потом возникал собственно психотерапевтический запрос.

Обычно начало было связано с каким-то медицинским или бытовым вопросом, касающимся кормления или особенностей режима ребенка, а уже от них мы переходили к обсуждению собственно психологических проблем.

Рассказывая о своих чувствах, молодые мамы говорили о своей растерянности, неуверенности в своих силах ("Я совсем не могу делать все так, как надо" - при этом предполагается, что есть на свете такой абсолютно правильный способ. "Мне всегда не хватает времени, чтобы постирать, погулять с ребенком, я не могу ни читать, ни встречаться с друзьями, я никого не вижу, потому что мне все время не хватает времени").

Они жаловались на сложности в принятии решения и неуверенность в его правильности ("я не понимаю, с чего мне начинать, я начинаю делать одно дело, потом бросаю его, берусь за другие и так без конца", "вчера я дала своему малышу в первый раз кефир, наверное, это было неправильно, больше я не буду так делать"), на свою несамостоятельность в общении с ребенком.

Можно было заметить, что в таком случае мама находилась в контакте не со своим ребенком, а была поглощена своими страхами, ожиданиями, своими обязанностями. Чувство отдельности от ребенка, отгороженности от него, непонимание его желаний, его состояния не всегда осознавалось мамами, но оно проявлялось и в словах, и в жестах, и во взглядах.

Иногда возникало раздражение на ребенка, злость от непонимания его поведения, особенно крика или плача и, следовательно, невозможности помочь ему, исправить что-то. Одна мама сказала мне: "Я не могу понять, чего ему надо, чего он хочет. Я боюсь, что с ним что-то не в порядке".

Другая мама говорила о своей дочке так: "Когда девочка плачет, я очень пугаюсь, я никак не могу догадаться, что с ней происходит. Мы просто плачем вместе". В другой раз эта же мама сказала: "Когда она плачет и кричит, я так злюсь, что хочу швырнуть ее или ударить; я знаю, я очень плохая мать".

На первых шагах нашей работы оказывалось, что молодым мамам, оказавшимся в роли пациенток, было невозможно остаться со своими чувствами к ребенку, со своими страхами и агрессией, и они начинали "заглушать" их бешеной хозяйственной и воспитательной активностью. При этом они беспрестанно делали что-нибудь с младенцем, но лишь манипулируя им, и это приводило к нарастающему разочарованию: "Я стараюсь успокоить его, - говорила одна мама о своем сыне, - меняю штанишки, кормлю его, но ничего не помогает, я чувствую себя ужасно усталой, разочарованной, я очень плохая мать".

Преимущественная часть наших встреч происходила дома, так что я могла непосредственно наблюдать взаимодействие матери и ребенка во время кормления, переодевания, в свободном общении. Было видно, как мама и младенец касались друг друга, насколько свободны или скованы были движения матери, согласованность их поз, их напряжение во время этого общения.

Можно было отметить, что движения мам были очень скованы и напряжены. Они не были свободными и непосредственными, не соответствовали чувствам самой матери или состоянию ребенка, а были продиктованы некоторыми специальными задачами: одеть ребенка (а не согреть его), накормить ребенка (а не утолить его голод). Это проявлялось и в ответах на мой вопрос: "Что ты хочешь сейчас сделать?" - "Одеть".

Иногда мать даже не смотрела на своего ребенка, на его лицо, в глаза, в то время, когда она кормила его или переодевала. Находясь рядом, я чувствовала это напряжение и скованность рук и всего тела матери, и у меня было ясное желание приостановить поток этих действий.

Тогда я просила маму остановиться, перестать суетиться, несмотря на избыток разных дел, дать себе время просто побыть рядом с ребенком. Это был первый шаг собственно терапевтической работы.

В первый момент на лице появлялось удивление - насколько это возможно, взять и остановиться? Потом удивление сменилось растерянностью: "Я не знаю, что же хочу делать с ребенком". Появилось сознание того, что в момент взаимодействия с ребенком она находилась вне действительного контакта с ним, она не была с ним "здесь и теперь", но с переживанием своей несостоятельности или своих обязательств.

Во время общения мама была в контакте "не со своим ребенком, а с кем-то еще, кому надо было доказать свою состоятельность и компетентность". А ее действия были вызваны не реальной ситуацией, а некоторой картинкой "хорошей матери" в ее сознании и картинкой "благополучного будущего" для ее ребенка.

Продолжая что-то делать с ребенком, эта мама старалась помочь ему, производя "правильные" манипуляции, но младенец не переставал вопить, он продолжал открыто страдать. Мама начинала чувствовать страх, отчаяние, эти чувства целиком заполняли ее, и вдруг она почувствовала, что она действительно хочет "выбросить его и убежать прочь". Она сказала, что хотела бы "закрыть глаза и заткнуть уши, хотела бы уйти куда-нибудь подальше, но чувствует, что младенец прикован к ней, и она не может его бросить, отказаться от него, она должна оставаться с ним, но не хочет смотреть, как он плачет, слышать его голос".

Она стояла около двери из комнаты, но не выходила, делала шаг к ребенку и возвращалась назад. Она не хотела прикасаться к нему, но когда все-таки сделала это, то с силой, с большим напряжением. Она обняла ребенка с такой силой, как будто хотела зажать его.

В этот момент я обратила ее внимание на то, что ее ребенок достаточно сильный и выносливый, чтобы обойтись без нее некоторое время и что я совершенно уверена, что ничего плохого с ним не случится, если она разрешит себе побыть некоторое время в другой комнате и оставит его одного в кроватке. После недолгих колебаний она решила попробовать и положила своего плачущего и громко орущего ребенка в кроватку, подошла к двери и сказала, что как-то ничего не мешает ей выйти из комнаты.

Я попросила ее вернуться, как только она почувствует, что она действительно хочет быть со своим ребенком. Через несколько минут она вернулась в комнату значительно спокойнее и смущенно улыбаясь. Она посмотрела на сына и начала трогать его, поглаживать. Теперь это были мягкие движения, наполненые ее чувствами, а не обязательством быть "хорошей матерью". Как только мама смогла соприкоснуться со своими чувствами, ее чувствами к ребенку, у нее исчезла необходимость сдерживать и ограничивать себя. Ее руки стали свободнее, они могли не только держать ребенка, но и чувствовать его тело, его движения, его напряжение.

Я предложила взять ребенка на руки и почувствовать руками, ладонями, пальцами все его тело. Мама мягко и посте пенно стала менять свою позу, становясь все более удобным окружением для ребенка. Она стала следовать за его движениями, его стремлением к ней и от нее. Их движения напоминали игру или особый танец. Они смотрели друг на друга, улыбались друг другу, образуя единый круг.

Неожиданно мама засмеялась и сказала, что, оказывается, это очень легко - понять своего ребенка. Она сказала: "Я хорошо ощущаю его, я понимаю, что он хочет быть со мной, мне это ясно". Но которое время спустя младенец стал вертеть своей головой и мама сразу догадалась, что он ищет ее грудь, он голоден. Всего несколько часов назад она говорила о своем сыне: "Он кричит и вертит головой во все стороны. Я не понимаю, чего он хочет!" Теперь она сказала: "Он же хочет есть!" В этот момент она больше не чувствовала злости на своего ребенка, для нее был ясен смысл его крика и его движений.

Важным оказалось для матери почувствовать тело своего ребенка - его руки, ноги, спину, живот, шею. Это позволило почувствовать, понять значение жестов и поз ребенка, различить боль и голод, осознать различия в его чувствах и желаниях. Это помогло отнестись к ребенку как к целостному созданию, обладающему душой и сознанием, позволило установить контакт с ним.
Я старалась поддержать молодых мам в их действиях с ребенком, в стремлении не бояться трогать его, двигать его, чтобы почувствовать его ответ.

Происходило изменение от ситуации "НАДО - НЕ НАДО, МОЖНО - НЕЛЬЗЯ" к ситуации свободного контакта друг с другом, от принятия на себя и старательного выполнения роли "хорошей матери" вообще к бытию "плохой матерью" своему ребенку. Теперь они открывали для себя возможность контакта со своим ребенком, возможность для нового опыта, для бытия "счастливой матерью".

Несколько позже, когда мы обсуждали происходившие изменения в них самих и отношениях с детьми, я сказала, что это была своего рода психотерапия. В ответ одна из мам сказала: "У меня как будто открылись глаза", а другая удивилась: "Я же все сделала сама!" Мне кажется, что это очень хороший результат: опыт контакта с ребенком действительно стал ее личным опытом.

В целом эти истории развивались следующим образом:

Вначале мама и ребенок были вне контакта, мама была закрыта от ребенка своим страхом или гневом.

Во время нашей работы они объединялись в контакте в единую фигуру, они сливались в своих чувствах и движениях.

В завершение они опять оказывались разделены на некоторой дистанции, но не как плоские роли, а как объемные фигуры, как раздельные личности со своим внутренним миром.

Особенность этих ситуаций была еще и в том, что мама, выступая как пациент, выступала одновременно как терапевт по отношению к своему ребенку, обеспечивая осознавание потребности, возможность активных действий для своего ребенка и удовлетворение потребности в близости, безопасности, любви.



Внимание! На сайте представлена лишь часть наших предложений.
Обо всех наших предложениях Вы можете узнать по телефонам, указанным в верхней части каждой страницы

© Психологический Центр «РЕСУРСЫ» – гештальт в Тольятти Сделано в Тольятти